Close
Батюшков Константин Николаевич

Батюшков Константин Николаевич — поэт, непосредственный предшественник Пушкина. Воспитывался в петербургских французских пансионах. Был связан тесными дружескими отношениями с Н. И. Гнедичем, позднее с кн. Вяземским, Жуковским и "арзамасцами" (см. "Арзамас"). Служил на военной и гражданской службе. Участвовал в трех походах. В 1818 был прикомандирован к дипломатической миссии в Италии, где вскоре заболел неизлечимой душевной болезнью. Несмотря на ряд неудачных попыток к самоубийству, прожил еще около тридцати пяти лет, но для литературы безвозвратно погиб с 1821.
Будучи литературным учителем Пушкина, Батюшков является его предшественником и в социальном отношении. В его поэзии впервые зазвучал в русской лит-ре с тех пор до конца века не замолкавший в ней голос деклассирующегося представителя старинного, но обнищавшего дворянского рода. "Не чиновен, не знатен, не богат", с горечью записывает о себе Батюшков в дневнике. Непрерывное безденежье ("ни гроша нет", "могу умереть с голоду"), заклады и перезаклады, наконец продажа унаследованного имения, служебные незадачи, связанные с органическим неумением и нежеланием служить и в особенности прислуживаться ("к службе вовсе не гожусь") — накладывают решительный отпечаток на характер и литературную деятельность Батюшкова Из его писем возникает образ "старика в 22 года", "печального странствователя", во всем разочарованного ("умираю от какой-то ни к чему непривязанности"), угнетаемого скукой, всюду, где бы он ни был — в "свете", в деревне, в военных походах, в путешествиях — образ, который несколько позднее находит свое художественное воплощение в "Евгении Онегине" Пушкина. Наследственная предрасположенность к душевному заболеванию (и по материнской и по отцовской линии), мысль о неизбежности к-рого издавна тяготила Б., особенно омрачает его психику.
Творчество Батюшкова, признанного эпикурейца, представителя "легкой поэзии", эротической лирики, славящей бездумное и беспечное наслаждение жизнью ее удовольствиями, на первый взгляд поражает резким несоответствием и личной и социальной судьбе его творца. Но это несоответствие только кажущееся.
Основной задачей, которую Батюшков стремился разрешить своим художественным творчеством, было "образование" нового литературного языка: "пламенное желание усовершенствования языка нашего" сам Батюшков склонен был считать своей единственной заслугой. Борьба за создание нового литературного языка, которая была начата еще Карамзиным и в которой Батюшков принимает самое оживленное участие (острые сатиры на "славянороссов"), явилась выражением обозначившегося к началу XIX в. социального расслоения дворянства. Новый слой, обозначившийся в дворянстве — деклассирующаяся дворянская интеллигенция, — по слову Пушкина, "обломки униженных родов", "с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью про-тиву аристократии", несли в себе потребность иной языковой культуры. Опрощению, демократизации быта неизбежно соответствовала тенденция к опрощению, демократизации языка. В литературной деятельности Батюшков это выступает с особенной наглядностью. Подобно тому как он противопоставляет свой "шалаш простой", "убогую", "смиренную хижину" — "свету" с его "дворцами", "мраморными крыльцами", "огромными палатами с высокими столбами" (один из самых навязчивых мотивов его лирики, целиком подтверждаемый эпистолярными признаниями), так отвлеченно приподнятому, условно-книжному, пронизанному церковно-славянской стихией, "мандаринному, рабскому, татарско-славянскому языку" придворной поэзии XVIII в. противопоставляется им требование "писать так, как говоришь", стремление к "ясности", "строгой точности", "простоте" речи, к сближению литературного языка с живым, "простонародным" говором. Правда, в этом последнем направлении Батюшков делает лишь первые робкие шаги. До конца усвоить русской литературе "слог простонародный" — живую разговорную речь — осмелился только гений Пушкина. Батюшков еще не верит в способность "варварского", "жестокого" русского языка к самостоятельному развитию ("и язык-то по себе плоховат, грубенек, пахнет татарщиной. Что за Ы, что за Ш, что за Щ, ШИЙ, ЩИЙ, ПРИ, ТРЫ? О, варвары!"), стремится сообщить ему лад и гармонию излюбленной им итальянской речи, которую он уподобляет "арфе виртуоза", сравнивая русский язык с "волынкой или балалайкой". Однако практика Батюшкова опережает его теорию. В своих "Опытах в стихах и прозе", вышедших в двух томах в 1817 и заключающих почти все им написанное, Батюшков дает высокие образцы русской стихотворной и прозаической речи — оселок, на котором оттачивает свой стих и свою прозу Пушкин. Наряду с изменением языка мы сталкиваемся в поэзии Батюшкова с одновременным изменением поэтического жанра. Взамен "высокой", "торжественной", победно звучащей оды — основного жанра поэтов XVIII в. — на первом месте в творчестве Батюшкова выступает элегия — задушевное, подернутое грустью лирическое излияние чувств и мыслей поэта. Батюшков, почтенный современниками прозвищем "русского Тибулла", один из первых вводит в нашу литературу и надолго утверждает в ней этот жанр. Изменению жанра всегда соответствует смена признанных литературных авторитетов. Сближаясь с Карамзиным и "сентименталистами" в общих стремлениях к "преобразованию" литературного языка, в культивировании жанров так называемой "интимной лирики", Батюшков, выросший и воспитанный в традициях французского XVIII в., в то же время в основном остается верен поэтике классицизма. Но вместо прежних "Пиндаров и Горациев" поэтическими учителями Батюшкова становятся римские элегики, итальянские поэты Возрождения, в особенности Торквато Тассо с его трагической биографией, в которой Батюшков усматривал полное сходство со своей личной судьбой, и "певец любви" Петрарка, наконец глава французской "легкой поэзии" ("po?sie fugitive") — Парни. Из творчества последнего вливается в стихи Батюшкова ярко-окрашенная эротическая струя. Однако значение эротических мотивов в поэзии Батюшкова несколько преувеличено. Беспримесной эротики мы у него почти не встречаем. Большинство эротических стихов Батюшкова проникнуто мыслью о "тщете" славы, "крылатости" счастья, "губительности" времени, "беспрестанном увядании чувств", замыкается красноречивым образом то пугающей, то радующей смерти, но смерти, о которой поэт, по-видимому, не забывает почти ни на минуту. Мотив наслаждения вином и любовью выдвигается в качестве своего рода защитного средства против неизбежной быстротечности всего сущего. С годами элегические подземные воды в поэзии Батюшкова все более и более выбиваются наружу, завершая ее безысходно-мрачным "Изречением Мельхиседека" (последнее стихотворение Батюшкова, написанное почти накануне безумия) — этой поистине могильной плитой над всеми человеческими надеждами и усилиями. Мало того, в "Речи о влиянии легкой поэзии на язык" [1816] Батюшков дает своему влечению к эротической лирике чисто-формальную мотивировку. Произведения "легкой поэзии", по его мысли, в наибольшей степени, чем какой-либо другой род поэтического творчества, требуют от поэта внимания к своей формальной стороне, предельного формального чекана, "возможного совершенства, чистоты выражения, стройности в слоге", следовательно являются и наилучшим орудием для "образования" языка, чему, как сказано, Батюшков служил с таким рвением и с такой осознанностью. И, действительно, именно в эротических стихах Батюшкова удается достигнуть своего наивысшего формального мастерства: "пластики", "скульптурности", столь восхищавшей Белинского ("стих его часто не только слышим уху, но видим глазу: хочется ощупать извивы и складки его мраморной драпировки"), и в особенности неслыханного у нас дотоле благозвучия, "итальянской гармонии" стиха, которые заставляли Пушкина сравнивать роль Батюшкова с ролью Петрарки и которые на самом деле составляют основной его вклад в историю русской поэзии.
На свои "опыты" в области прозы (критические статьи о поэзии, живописи, отрывки описательного и философского характера) сам Батюшков склонен был смотреть с чисто служебной точки зрения как на подготовительные упражнения к писанию стихов: "Я хотел учиться писать и в прозе заготовлял воспоминания или материалы для поэзии", "чтобы писать хорошо в стихах, надо много писать прозою". Тем не менее проза Батюшкова имеет, как было указано, и самостоятельную ценность. Особенно следует отметить письма Батюшкова, которые сам он рассматривал в качестве совсем особого рода словесного творчества ("писать ничего не стану, кроме писем к друзьям: это мой настоящий род. Насилу догадался"). Влияние "писем к друзьям" Батюшков на эпистолярную прозу Пушкина едва ли подлежит сомнению.
 

Из энциклопедии Литературная энциклопедия в 11 томах

Дополнительная информация об авторе:
Материал в Википедии
Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона (В 5 тт.)
Иллюстрированный энциклопедический словарь
Большая Советская энциклопедия
Энциклопедический справочник «Санкт-Петербург»
Литературный энциклопедический словарь
Энциклопедия «Москва»
Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона
Российский энциклопедический словарь (2 тома)
Всемирный биографический энциклопедический словарь
Арсеньев А. В. Словарь писателей среднего и нового периодов русской литературы XVII-XIX в.
Словарь литературных типов
Литературная энциклопедия в 11 томах
Публикации
Книги автора, размещенные в ЭБС: 9